sportkoteika (sportkoteika) wrote,
sportkoteika
sportkoteika

Верю, не верю

Пять человек рассказывают о разных путях, которые привели их к тому, чтобы в сознательном возрасте принять ислам.




Антон Кротов
Путешественник, писатель

Мусульманство я принял в 2001 году. Мне было двадцать четыре, к тому моменту я был путешественником уже десять лет и, в числе прочего, поездил по многим мусульманским странам. В 1999 году, в Судане, я встретил одного французского мужика, который уже лет двадцать ездил по миру на велосипеде. Он принял ислам и зарабатывал деньги тем, что писал на рисовых зернышках «Да святится имя Аллаха и пророка его, Мухаммеда». Писал он кисточкой с одним волосом, потом выпрашивал в больницах ненужные медицинские трубочки, заполнял их чем-то вроде масла и делал нашейные кулоны. Но этот случай не имеет особенного отношения к моему обращению в ислам: человек каждый день встречает самых разных людей, у которых можно чему-то научиться, а в путешествиях — особенно. Я видел интереснейших христиан — например, отца Джона, коптского священника, который «вписывал» нас в городе Лусаке, в Замбии, а два года назад, путешествуя по Индонезии, познакомился с замечательным сикхом. Но я не стал ни сикхом, ни коптским монахом, да и мусульманином я стал не от того, что встретил одного замечательного человека. Я принимал решение, исходя из всей совокупности полученных знаний.

До перехода в мусульманство я был в Иране, Пакистане, Турции, Сирии, Иордане, Египте, Судане, в нашей Средней Азии, конечно. Но ее нельзя назвать полностью мусульманской — она, скорее, советская, хотя, если Казахстан совсем «не катит» за мусульманскую страну, то в Таджикистане немножко мусульманства есть. А вот Судан — классная страна, очень архаическая, похожая на то, что было во времена пророков, когда люди жили максимально просто и когда, собственно, зарождалась религия. Конечно, в городах есть все атрибуты цивилизации, но в сельской местности до сих пор можно отправиться в прошлое на тысячу лет. Очень интересна зеркальная ситуация в Иране и в Турции. После того, как в Иране 30 лет назад сделали исламскую революцию, всем стали сверху вдалбливать, что гражданин должен быть хорошим мусульманином, на домах пишут: «Намаз — обязанность каждого верующего». У молодежи к такой директивной исламизации появилось определенное отвращение: им хочется, чтобы разрешили западный стиль жизни, пьянство, голых женщин и прочее. А в Турции, наоборот, давно случилась контрреволюция светского государства, а молодежь его отвергает и приходит к исламу в самых строгих его формах. Две соседние страны, но одна светская — и в ней народ больше тянется к религии, вторая религиозная — и народ больше тянется к алкоголю и к спутниковым тарелкам. Всем хочется получить то, что запрещено.

От других религий мусульманство кардинально отличается, наверное, десятком вещей: жизнеописание пророка Мухаммеда достоверно, в его жизни меньше чудес и фантастических сказок, которые мы видим в некоторых соседних религиях. Ислам — практическая религия, и она отвечает на практические вопросы. Есть общество, живущее по его законам, и мы можем видеть, как оно функционирует и чем отличается от других. Ислам, наконец, больше всего соответствует моему собственному мироощущению и, на самом деле, ближе к той иудео-христианской религиозной традиции, к которой мы с детства все привыкли.

Я считаю, что убеждение в том, что террористов среди мусульман много, связано исключительно с политической ситуацией. Если бы у нас было, например, мусульманское правительство и война на юге (как в Южном Судане), все бы думали, что поклонники террористических методов - христиане. Все же зависит от того, какой религии придерживается правящая верхушка. Правительство приписывает своим оппонентам все возможные грехи — и, если их противники обладают яркой конфессиональной склонностью, на них навешивают собак. Это же естественно.

Али (Вячеслав) Полосин
Заместитель главного редактора журнала «Ислам», философ, богослов

Когда я поступал в университет, на философский факультет, моей целью было не получение специальности, а познание истины. Конкурс был огромный, подготовлен я был слабо, но молился неведому мне Богу и чудесным образом на экзамене вытащил лучший билет — как будто кто-то навел на него мою руку. Библию впервые прочитал на втором курсе — раньше тогда даже философам ее не выдавали. Когда я открыл ее, то во многих текстах почувствовал духовную мощь и высокую поэзию — особенно в пророческих книгах и в псалмах.

На третьем курсе как-то знакомые пригласили меня на вечеринку, но по дороге я почувствовал какое-то отвращение к такого рода времепрепровождению и пошел куда-то по велению духа, открыл двери и оказался в церкви, куда и стал ходить затем постоянно. По окончании МГУ я подал документы в православную духовную семинарию, но с первого раза меня не приняли: выпускник МГУ, «подавшийся в попы», — это для советской эпохи 1970-х годов было неприемлемо, и власти запрещали руководству семинарии принимать таких, как я. Из советской системы я выпал и в полной мере вошел в «поколение дворников и сторожей», хотя меня не брали на работу и пожарником. Был безработным, потом попросился чтецом в один из храмов в Подмосковье, но вскорости меня уволили и из чтецов по приказу исполкома.

В семинарию меня все-таки приняли — с третьего раза, ибо власти махнули наменя рукой, как на «безнадежно пропавшего». Семинарию я закончил за 2 года, во время учебы стал дьяконом. Однако служить по месту жительства мне не светило: власти опять-таки старались услать таких, как я, куда подальше, и я отправился служить в Среднюю Азию, где основу церковной паствы составляли ссыльные и беглые: «кулаки» и «антисоветчики».

Именно там я впервые и познакомился с мусульманами: таджик из соседнего кишлака ухаживал за церковным садом. Вера мусульман вопреки государственному атеизму была сильной: повсюду действовали неофициальные муллы, они тайно проводили курсы для женщин и детей, а на сельских собраниях вперед аксакалов выставляли даже детей, если они больше сур Корана знали наизусть. Как будто советской власти и не было. Мне понравилось, что у мусульман была такая непоколебимая твердость веры.

Ко мне один раз пришел дядя моего садовника, тайный шейх, как впоследствии выяснилось, и сказал странную фразу: «У вас глаза мусульманские, вы непременно станете мусульманином». Мое разочарование священнослужением произошло в той же Средней Азии. Решающим моментом стало отношение к исповеди: в Великий пост к храму выстраивается очередь желающих причаститься, а по традиции РПЦ перед этим надо обязательно исповедаться. А какая может быть исповедь, если один священник должен пропустить 400 человек подряд? Даже времени спросить про грехи нет. Тем не менее я должен был произносить сакраментальную формулу таинства покаяния: «Аз (я), недостойный иерей, властию Его (Иисуса Христа), мне данной, прощаю и разрешаю тебя от всех грехов твоих». И меня стала смущать мысль: а имею ли я право так говорить, если человек мне грехов даже не назвал? Далее следовал логичный вопрос уже в принципе, даже при самых идеальных условиях для исповеди: а разве Бог дал мне информацию, что он прощает грехи, да еще все, этому человеку? Не оказываюсь ли я чем-то вроде лжепророка?

Из Средней Азии меня выслали за нелояльность к советской власти. После смягчения отношения к религии летом 1988 года меня взяли на служение в Калужскую епархию, в полуразрушенную сельскую церковь Бориса и Глеба, оказавшуюся рядом с современным городом Обнинском. Ко мне в храм стала ходить местная интеллигенция, а потом меня демократы выдвинули кандидатом в народные депутаты РСФСР от Калужской области. Сначала я был удивлен, потом поехал к архиепископу и получил от него благословение. На выборах мне удалось победить министра автотранспорта, и я стал народным депутатом, членом Верховного Совета РФ.

Меня выбрали председателем новосозданного комитета Верховного Совета РФ по религии, я стал соавтором принятого в 1990 году «Закона о свободе вероисповеданий», лично готовил поставления об отмене ленинского и сталинского декретов о культах, о выходном дне в праздник Рождества. К мусульманам у меня сложилось теплое отношение еще со Средней Азии. В моем комитете были священник Глеб Якунин, индийский лама, и я попросил, чтобы мне подыскали зама из депутатов-мусульман, которому выделил большой кабинет, где он повесил на стену знамя Пророка Мухаммада (мир с ним), под которым любили фотографироваться все гости из мусульманских стран.

Для всех конфессий я требовал выделять одинаковые средства и льготы, из-за чего у меня начался конфликт с церковью, которая во всем хотела быть первой и главной. Я был и священником, и депутатом, но это было сложно совмещать: например, работает Верховный совет, а у меня — служба. Пошли «проколы» — один раз на службу не пошел, второй. Решающий рубеж был в августе 1991 года: Патриарх пригласил меня на первую службу в Успенский собор Кремля. Я взял рясу, крест, поехал, но уже в машине по радио услышал выступление ГКЧП. Говорю водителю: «Поворачивай, едем в Верховный совет». Затем написал заявление патриарху, попросил меня вывести за штат священников «на время государственно-церковной работы». В 1993 году в Дипакадемии МИД РФ защищил кандидатскую диссертацию по политологии на тему прав верующих в СССР с 1971-1991 годах.

По окончании депутатства в церковь не вернулся, стал работать экспертом в Государственной Думе РФ и изучать первоисточники религий. В процессе этого и шло все большее разочарование в христианстве, так как я находил в нем не слово Божье, а лишь человеческие интерпретации. Веря в Бога единственного, я стал искать, в какой известной в мире религии вера в Бога единственного выражена в качестве слова Божьего?

Окончательный вывод пришел ко мне тогда, когда я услышал проповедь о священной Каабе. Я вдруг понял, что Кааба — это своего рода черный квадрат Малевича, который выражает невместимость Бога ни в одно творение, но одновременно Его присутствие рядом с нами. Это было озарение: я обратился к Исламу, не читая еще ни одной исалмской книги. Затем я прочитал комментарии Валерии Пороховой к переводу Корана, и произнес шахаду при двух свидетелях и дал интервью журналу «Мусульмане» под названием «От православия к правоверию». Когда журнал вышел, некоторые православные проклинали меня то ли до пятого, то ли до седьмого колена.

Став мусульманином, я сразу объявил, что муллой и имамом быть не хочу, ибо культового служения мне уже хватило на всю жизнь. Я попросил называть меня просто «братом Али». Для себя я нашел в исламе ту истину, которую искал с детства — стройный свод законов и правил, не отягощенный никакими излишними обрядами и посредничеством. И за 11 лет не разочаровался.

Другое дело, что к мусульманам есть негативное отношение. Умма как человеческая сообщность на сегодня находится в плачевном положении, особенно, в плане образования и общей культуры. Когда толпы пакистанцев идут и все громят, то это не значит, то их к этому призывает ислам, а значит только то, что им не хватает культуры. В Исламе нужно иметь определенный набор знаний и учителя: сейчас принято думать, что в исламе иерархии нет, и «сколько имамов — столько исламов». Но настоящий ислам — суфийский, когда у каждого человека есть свой учитель, то есть иерархия есть, но без подмены воли Аллаха волей человека.

Лилиана (Ульяна) Макарова
Домохозяйка

Когда я познакомилась с мужем, то жила в Новосибирске, и у меня была успешная карьера — я занималась комплектованием ресторанного бизнеса. Вдруг случается так, что в наш город в 2003 году приезжают в командировку два араба. Директор моей фирмы предложила мне составить ей компанию на деловой встрече с ними. Я и подумать не могла, что один из них — мой будущий муж, Амир.

Мы поженились через полтора месяца. Когда он позвал меня замуж, я сразу ему сказала, что никогда не приму ислам и не надену платок. Он сказал: «Не проблема». В ислам я перешла так же неожиданно, как вышла замуж: от слов «Я никогда не надену платок» до перехода в мусульманство прошло ровно три месяца. И все из-за моего мужа. Одно дело, когда ты просто работаешь с мусульманином, совсем другое — если живешь с ним под одной крышей. Его мысли, поступки, дела — все на виду. Я уже видела этого человека каждый день: понимала, с каким редким почтением он относится к старшим. В работе он действует с точки зрения мусульманской морали — никогда не обманывает людей. У него есть какой-то стержень: он считает, что зло, сотворенное им, обязательно вернется к нему в той же мере.

Платок я надела не сразу. Для меня это была серьезная ломка: в душе я приняла Ислам, читаю намаз, молитвы, хожу в мечеть, но платок... это было самым сложным. Сначала я носила платок только в мечеть. Затем — только в гости, к нашим, к мусульманам. Потом — повсюду. На меня все время смотрели люди: в Новосибирске девушки в платке совсем в диковинку. Параллельно я доучивалась в институте экономики и управления, и мой курс разделился на две части: даже люди, которых я толком не знала, считали своим долгом подойти ко мне, и выразить свое презрение и негодование. За меня были совсем немногие. Много гадостей было мне сказано. Но я не плакала, нет. Да и мама, когда я ей с опаской призналась, что стала мусульманкой, твердо сказала: «Раз Амир мусульманин, то что же в этой религии может быть плохого?» Моего мужа мама очень любила.

Когда я была на шестом месяце беременности Османом, мы уехали в Арабские Эмираты — за счастьем. Помню, подруги меня предостерегали: дескать, куда ты едешь, ты в рабство попадешь! Ну что я могу сказать о порабощении? Когда мы с друзьями ездили на один из наших первых пикников, я видела, как мужчины доставали из машин ковры, расстилали их, расставляли еду. А женщины, одетые в самые лучшие свои платья, с руками, разрисованными хной, стояли и разговаривали. Хорошо бы, чтобы обычная русская женщина хоть день в таком рабстве побыла.

На следующий же день после приезда в Эмираты я попросила Гаси купить мне в магазине никаб — на пробу. Внутри никаба чувствуешь себя, спокойно и защищенно — это такая замечательная скорлупа, я бы с удовольствием в никабе и в России ходила, если бы к нему адекватно относились.

Через год жизни в Эмиратах мне нужно было лететь в Новосибирск на защиту диплома — мы приехали домой вместе с Амиром и Османом, и мужу предложили работу атташе в посольства Судана, в Москве.

Сыновья мои — мусульмане, но, если они решат сменить религию, они, конечно, все равно останутся моими детьми. Вопрос религии для меня не определяющий. Я не буду осуждать своего ребенка за то, что он принял другую веру: я сама прошла этот путь и понимаю, что нет Бога христианского, Бога мусульманского или католического — Он один. Я понимаю, что не стала с переходом в другую религию хуже или лучше — просто нашла путь, который меня устраивает. Мне нравится, что жена должна быть при муже. Мне нравится, что мой муж всегда позаботится обо мне и о моих детях. Мне нравится, что в исламе женщина должна себя ограничивать и не провоцировать внимание других мужчин. И для меня очень важно, что семья для мусульман — на первом месте. Я внутренне поменялась, жизнь стала более правильной: женщина — хранительница очага, она должна оберегать своих близких, помогать мужу, быть ему опорой и хозяйкой в доме, и женское начало во мне, благодаря исламу, реализовалось в полной мере. Альхамдулиллях («хвала Аллаху». — Esquire).

Абдулла (Антон) Веснин
Сетевой инженер, арабист

В 18 лет я перебрался в Москву из Кургана. Тогда, восемь лет назад, был силен интерес к исламу: завершение войны, теракты, по телевидению очень часто говорили о мусульманстве. Я взял у знакомых литературу, почитал и подумал, что могу понять точку зрения ислама в каких-то вопросах. Например, в православии существует понятие «первородный грех», то есть я отчего-то должен отвечать за чей-то чужой грех, а в исламе каждый отвечает за свой грех. Потом, христианство не учит человека, как ему, в принципе, жить: его учат, как и во что верить, но не учат, как себя вести в конкретной ситуации. Нет конкретики, и на христианстве нельзя построить общество, семью, государство. Нет концепции, за что именно человек должен ответить перед другим человеком. Есть только отношения между человеком и богом, а в исламе — так же четко урегулированные и отношения между людьми. Грубо говоря, если человек украл, то он — виноват, и с ним нужно сделать то-то и то-то (разные есть позиции — от отрубания руки до возмещения ущерба). Формально на тот момент я еще был православным, но ведь ислам не требует крещения — если ты решил, то соблюдай дальше, что положено. Соответственно, я принял ислам, сходил в мечеть. Для дальнейшего изучения русской литературы было недостаточно, ее и сейчас немного, если подумать, и я решил, что неплохо бы поучить арабский язык. Одним достаточно читать Коран в переводе на русский язык, мне же этого не хватало — есть же древние труды по теологии, которые неплохо было бы изучить, потому что понимание Корана за тысячу лет изменилось, как изменился и весь мир. Мне было интересно смотреть, как укладывался Коран в рамки той жизни, и как укладывается сейчас.

Так получилось, что я ездил путешествовать в Иран, познакомился со студентами Исламского университета, и поехал туда на два года — учиться. Иран — обычная восточная страна, чем-то похожая на арабские страны. Ислам в ней соблюдать, конечно, проще, чем в России — там это стандарт, все от тебя именно это и ожидают, и в столовой на работе не будет свинины, и никто не спросит тебя, почему ты не пьешь алкоголь. Я выучил арабский и фарси — язык, необходимый в Иране для общения. Приехав, я два года преподавал на курсах арабский язык русским мусульман.

С принятием ислама моя жизнь не слишком изменилась: не пить — так я и не пил. Курить я в детстве пробовал, но мне не понравилось. Но некоторые вещи изменились: я не могу обмануть человека. Да, я могу что-то недосказать, могу промолчать и не ответить на вопрос, но если я вдруг кого-то обману, для меня это будет очень нестандартная ситуация, и я буду долго думать и анализировать, как же так получилось и что делать, чтобы избежать повторения. Есть еще какие-то обрядовые вещи, пост — сейчас он был в длинные дни, терпеть его было тяжело. Я занимаюсь велоспортом, и мне пришлось на месяц бросить тренировки — невозможно не пить на тренировках, а без еды нет никаких сил.

Абубакр (Александр) Гончаров
Переводчик с арабского

Я родился в Сибири — в селе Улеты Читинской области. Когда мне было 6 лет, мы переехали в Шелехов. Город промышленный, завод на заводе, а культурных сооружений нет: один кинотеатр и клуб. Я уехал учиться в Иркутск — на факультет энергетики. Считал себя христианином, но ничего особенно не соблюдал: мы с друзьями ночью заезжали в церковь свечки поставить, и все. Я встречал людей, которые после драки заезжали в церковь. Помню, я как-то раз спросил попа: «Вот мы с друзьями свечки поставили, денег заплатили, и что, теперь все грехи отпущены?» А он сам не знал, как на этот вопрос ответить.

Вел я, скажем так, бандитский образ жизни: разборки, девочки, алкоголь, дискотеки. Потом появились наркотики, и я видел, как от них начали умирать мои друзья. Мое родное село, Улеты, превратилось в кладбище. Кто спивался, кто садился в тюрьму. Обстановка в сибирской глуши была очень сложной — все разваливалось, и никакая сила воли не могла тебя спасти.

Когда я учился на четвертом курсе, мой отец Владимир Александрович умер. Я считаю, его сгубила обстановка вокруг и вечный алкоголь. После смерти отца я познакомился в университете с сирийцем по имени Ясир — он учился на курс старше. Он был не похож на всех нас и рассуждал о жизни очень трезво. Этот факт меня заинтересовал, я стал подвозить его домой на своей машине, потом мы основали общий продуктовый бизнес, а потом начались наши разговоры об исламе. Я помню, что даже водил его в церковь, а он меня — в мечеть. Я увидел нужную мне систему ценностей, общение с богом напрямую. В исламе каждый человек за свои грехи несет наказание — безо всяких посредников. В итоге, в иркутской мечети я произнес шахаду. Мне нужен был какой-то стержень. Я считаю, что ислам меня спас: у меня есть крепкая семья, я не употребляю алкоголь, перестал курить — а курил я не сигареты, а другие вещи. И я не знаю, перестал бы я курить другие вещи, если бы не принял ислам. Глядя на моих друзей, думаю, что нет.

Если мои дети решат перейти в другую религию, то я, конечно, расстроюсь. В принципе, я приму их выбор: мама учила меня, что человек сам должен принимать решения и отвечать за них. Если мой ребенок решит зимой раздетым выйти на улицу, я дам ему такую возможность. Потом он сам за свое решение будет наказан.
...
Tags: ислам, опыт, перемены, религия
Subscribe
promo sportkoteika february 7, 2016 17:31 53
Buy for 10 tokens
Сегодня, исполняя обещание моей читательнице marubeni, мы с супругой посетили стартовый игровой день первого в Санкт-Петербурге женского теннисного турнира WTA. Международный турнир такого уровня для города - событие значимое, мимо которого любители спорта не должны проходить стороной.…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments